my_sea (mysea) wrote in foto_history,
my_sea
mysea
foto_history

Category:

Граф Ностиц и имам Шамиль, а также романтическая история о вечной любви.

Иван Григорьевич, граф Ностиц (1824 — 1905), родился в Екатеринославской губернии Новомосковского уезда. Воспитывался в Пажеском Его императорского величества корпусе и в 1841 году в возрасте семнадцати лет начал служить в конном полку лейб-гвардии в чине корнета. С юности увлекался фотографией. Его камера запечатлевала участников военных событий, как друзей, так и врагов.



На службе граф Ностиц довольно быстро получал повышение в чинах. Принимал участие в войнах и походах, за что награжден был орденом и медалями, как российскими, так и иностранными. Тридцати четырех лет от роду был назначен командиром Нижегородского драгунского полка, который стоял в Чир-Юрте. С января 1863 года И.Г.Ностиц был произведен в генерал-майоры с назначением в свиту его императорского величества Александра II. С этой поры перед фотографической камерой графа позирует царская семья и придворная знать. Уйдя в отставку в 1874 году в чине генерал-лейтенанта, И.Г.Ностиц, рано овдовевший, занимался воспитанием сына Григория (р. 1862 г.) и фотографией. Он — действительный член V отдела императорского Русского технического общества (ИРТО); участник юбилейной фотографической выставки 1889 года в Петербурге.

На многих российских выставках в 1880 — 1890-х годах можно было видеть его фотографические работы, за которые ему присуждали медали и похвальные отзывы; слово «любитель» брали в кавычки, тем самым подчеркивали профессионализм фотографа. Часто ему объявляли благодарность «за неутомимые, в течение многих лет труды по фотографии». В 1890 году Одесское императорское Техническое Общество устроило в Одессе выставку, посвященную достижениям фотографии и ее применению. Среди фотографов-любителей были два замечательных мастера: А.С.Мазурин из Москвы и И.Г.Ностиц. Более тридцати работ представил Ностиц на эту выставку и по ним можно судить о пристрастии фотографа к морю, флоту, к красотам Москвы, Севастополя, Ялты.


Фотограф Ностиц

Все выставленные светописи без ретуши как на негативе, так и на позитиве, сняты объективом Далмейера на бромо-желатиновых пластинах Обернетера и Фелиша (в Петербурге) и на «Аmerican Film» Истмана, причем пленка с бумаги этой не была снята, а покрыта для прозрачности вазелином.

Занимался Ностиц и фотографированием красот далекой Индии, куда совершил специальные путешествия. И.Г.Ностиц издал альбом «Светописи графа Ностица. 1896 г. Продажа в пользу Паньковского приюта у Днепра Екатеринославской губернии». В альбом вошли сюжеты и одесской выставки 1890 года: виды Ялты и крейсер «Память Меркурия» в Севастополе; в альбоме также помещены портреты цесаревичей — Александра III (1866 года) и Николая II (1891 года). Альбом является уникальным историческим памятником, сохранилось их небольшое количество: около 5, не более.

В начале сентября 1859 года пленный Шамиль — повелитель гор, имам Чечни и Дагестана, явился гостем Чир-Юрта, где он прожил три дня и где граф Ностиц старался доставлять развлечение именитому гостю. Заметив, что Шамиль любит слушать музыку, всякий день во время завтраков, обедов и ужинов заставлял играть трубачей.

Ностиц показывал Шамилю свои фотографические работы в альбомах и пояснял их рассказами. Живописная местность Дагестана, Чечни или Закавказья мало интересовали Шамиля; он желал видеть то, на что придется ему смотреть на севере, и виды европейского города, церкви, какого-нибудь многоэтажного дома, и в особенности «шайтан-дороги», как он называл чугунку, с ее паровозами, вагонами и дебаркадерами, заставляли его серьезно задумываться и внимательно, подолгу рассматривать эти картины, точно он старался усвоить себе их изображения, чтобы потом ничему не удивляться.

Сохранились записи графа И.Г.Ностица о том, как он снимал портрет Шамиля в Чир-Юрте.

«Не желал я выпустить Шамиля из моего дома, не сняв с него портрета, но два дня бушевал чир-юртовский ветер и невозможно было приняться за работу. Наконец, уже в день отъезда ветер стих, и я спросил Шамиля, не хочет ли он иметь свой портрет? Имам не понимал в чем дело, но желая сделать угодное своему новому кунаку, который угощал его три дня, согласился и вышел в садик, где находилась моя лаборатория… Я усадил имама на стуле, прося его сидеть неподвижно в течение десяти секунд — тогда мгновенной светописи еще не знали — и навел на него камеру с большим объективом, который в своей медной оправе блестел на солнце, как маленькое орудие. К моей немалой досаде, Шамиль сидел неспокойно, тревожно оглядывался по сторонам, и, судорожно ворочаясь на стуле, то и дело брался за рукоятку кинжала. Работа не удавалась; несколько раз я возвращался в мою лабораторию, чтобы заготовить новые стекла, а время уходило, дормез князя Барятинского, присланный из Тифлиса, был заложен, конвой ожидал, и меня торопили, говоря, что переезд, назначенный в этот день, далекий. Все это мешало мне еще больше, но я уже решил, что имам не покинет мою штаб-квартиру, не оставив на стекле своего изображения, и не замечал совсем, что лицо Шамиля изображало далеко не дружелюбное ко мне отношение, и что кинжал его был вытащен до половины.»

Открытка с фотографии И.Г. Ностица

«Принес я стекло — опять неудача: нужно было заготовить новую пластинку; но на этот раз, идя в лабораторию, я случайно обернулся назад, и увидел перед собой картину далеко не мирного характера: за кустами и каменной оградой моего мизерного чир-юртовского садика стояли драгуны и держали ружья наготове, штыки были примкнуты. Полковой адъютант, узнав, что я буду в саду один на один с Шамилем, да еще вооруженным, вообразил, что я могу подвергнуться опасности, и, побежав в первую казарму, вызвал штуцерных. Их разместили частию за оградой, а частию в кустах, с приказом не высовываться, но быть в готовности, если случится что-нибудь недоброе. Драгуны были старослуживые; многие из них провели по десятку и более лет на Кавказе, но никогда не видели Шамиля, а теперь случай представился такой удобный, что они мало-по-малу начали выползать из своей засады, но ружья держали наготове. Вот эта-та картина, не представлявшая ничего успокоительного, и смущала Шамиля. Я мгновенно удалил их и извинился перед имамом, который, поняв, что было какое-то недоразумение, сел смирно и дал с себя снять портрет. Затем я ввел его в лабораторию и проявил перед ним пластину, что очень поразило Шамиля, но он постарался скрыть свое удивление; зато сын его не выдержал и начал плясать нечто в роде лезгинки в моей маленькой лаборатории, высоко подымая руки. При каждом движении этого энтузиаста, мне казалось, что он длинными рукавами своей черкески непременно свалит на голову своего отца какую-нибудь азотную или серную кислоту, и что Шамиль, взятый невридимым на высотах Гуниба, будет попорчен в моей лаборатории. В темноте я искал дверь, чтобы вытолкнуть Кази-Магому, но, как всегда бывает второпях, я ручки не нашел и выломал дверь.»

«Шамиль благодарил меня и, взяв меня за руку, отвел в сторону: «У меня просьба к тебе, сделай портрет моей любимой Шуанеты; она, вероятно, будет проезжать твою крепость, но я чую, что родичи ее в Моздоке остановятся, и я ее более не увижу».
«Она будет, вероятно, ночевать в моем доме, но она будет в чадре, и лица ее я не увижу».
«Я дам ей письмо», — ответил Шамиль. И этот автограф имама долгое время сохранялся у меня в бумагах.
Через неделю Шуанета была в Чир-Юрте, и я исполнил желание Шамиля." С этой самой Шуанетой вышла история вполне романтическая. Её звали Анна. Она быда дочерью армянского купца Долуханова , и она стала четвертой женой имама.В 1840 г. Анну, ехавшую с сестрой из Ставропольского интитута благородных девиц,похитил в Моздоке наиб Ахверды-Магома.Сестру родители выкупили, а вот Анна... Синеглазая, высокого" роста блондинка с утонченными чертами лица покорила Шамиля. За нее родители предлагали выкуп 10 тысяч рублей. Шамиль сказал, что не отдаст ее и за миллион. Анна приняла ислам и стала Шуайнат, был оформлен брак по шариату. Ее Шамиль называл жемчужиной. Шуайнат в течение двух лет научилась читать Коран, владела армянским, русским, кумыкским и аварским языками. В первые годы семейной жизни Шамиль и Шуайнат общались только на кумыкском языке, являвшемся языком межнационального общения на Северном Кавказе. М. Чичагова писала: «У Шуайнат румяные щеки, черты лица правильные, глаза голубые и вообще вся наружность была симпатичная... неудивительно, что она была царицей сердца Шамиля».
После того, как Шамиль сдался русским войскам, Шуанета тоже отправилась в изгнание по тому же маршруту, что и Шамиль. Тогда-то в Чир-Юрте Ностиц и сделал её портрет.

Недалеко от Моздока на конвоиров, сопровождавших Шуанету, напали ее родственники, отбили и вернули в родительский дом. Но Шуанета мечтала вернуться к мужу, родительский дом стал для нее чужим.

Помог ей все тот же фотограф. На какой-то торжественный ужин совершенно случайно были приглашены и Шуайнат - Шуанета, и граф Ностиц, который тут же узнал молодую женщину, которая теперь стала пленницей собственных родителей. Она умоляла графа помочь ей уехать к мужу.

Ностиц сочувственно отнесся к ее просьбам и нажал на ее родственников. Человек он был влиятельный, и ШуайнатСмогла вернуться к мужу. Она делила с Шамилем его нелегкую судьбу до последних дней. В тяжелое и трагическое время в жизни Шамиля, 25 августа 1859 г. в Гунибе Шуайнат предложили вернуться к родным, в лоно христианства. Она отказалась от этого. Шуайнат добилась разрешения от военного командования посетить с дочерью своих родных в Моздоке. Настойчивые просьбы родственников остаться навсегда в Моздоке ни к чему не привели. Шуайнат заявила родным: «Я была с ним, когда ему и мне было хорошо. Теперь он военнопленный, ему тяжело, и оставить его в этой ситуации безнравственно с моей стороны. Простите меня, но я вернусь к нему». И действительно, когда семья Шамиля, следуя в Калугу, доехала до Моздока, то к ней с радостью присоединились Шуайнат и ее дочь Софият.

У Шуайнат была еще одна возможность вернуться на родину к родным, когда в Мекке скончался Шамиль. И на этот раз она отказалась сделать это, сказав: «С семьей Шамиля до конца». Семья Шамиля хорошо относилась к ней. Она не могла не знать и о содержании письма-завещания Шамиля от 15 мая 1870 г. сыновьям. Шамиль писал, что со смертью единственной дочери Софият Шуайнат «лишилась всей отрады и спокойствия в этой жизни и что одна теперь у нее цель в жизни - жить для вас. Если вы любите меня, милые дети, не оставляйте ее, заботьтесь о ней, как при жизни моей, так и после смерти». Шуайнат умерла в Стамбуле в 1877 г. в возрасте 52-х лет. вернулась к Шамилю.


Снова отрывок из дневника Ностица
" Потом, уже несколько лет спустя, я встретил Шамиля с его семейством близ Киева на днепровском пароходе; он ехал в Мекку. Мы встретились как старые знакомые, и во время плавания до Кременчуга вспомнили о пребывании его в Чир-Юрте и о моей фотографии.
«Я был уверен, — говорил мне Шамиль, — что лишат жизни, и полагал, что тебе дан приказ расстрелять меня, да и кто же мог это лучше исполнить, как не командир „шайтан-драгунов“? К тому же ты мне сделал новую одежду, а так поступали у нас с анибами, которых я приказывал казнить, — их всегда одевали во все лучшее и новое. Ты меня посадил на стуле в уединенном саду, навел на меня маленькую пушку, и велел сидеть смирно: я думал, что если ты не попадешь, то меня добьют стоящие в десяти шагах твои шайтан-драгуны. Бог спас тогда тебя; рука моя была еще сильна, и я готов был вонзить кинжал в твою грудь. Убили бы меня, но и ты в живых не остался бы».
http://www.photographer.ru/cult/history/73.htm
Tags: история России, история фотографии, люди
Subscribe
Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments