Валентин Шеховцов (valentincehov) wrote in foto_history,
Валентин Шеховцов
valentincehov
foto_history

Categories:

Отвергнутая благодарность

_20210707_072104

Как-то в начале декабря 1945 года вечером мы — я и мой сосед по бараку Александр — решили сходить в библиотеку, чтобы просмотреть там поступившие газеты. В морозном полумраке ранних сумерек люди толпами шагали торопливо на обед в столовую и оттуда кучками расходились по баракам.  Библиотека размещалась в комнате, отгороженной у самого входа в секцию жилого барака.

Вместе с клубами морозного воздуха мы вошли в барак и остановились перед запертыми дверями библиотеки. Тут уже стояло несколько человек. Особняком от мужчин стояли три женщины, и одна из них с польским акцентом делилась с другими печальным содержанием только что полученного от матери письма. Невольно мы стали слушателями ее сообщений.

В письме говорилось, сколь бедственно живет мама с ее малолетними детишками в ссылке: ни жилья, ни средств, ни работы; каждые десять дней — являться в комендатуру на отметку… Мама так прямо и пишет: «Лучше бы уж, как ты — быть в лагере (хотя бы и в штрафном, твоем): работать, получать пайку хлеба и баланду, иметь жилье и одежонку…

Оседлые жители здешнего села готовы со ссыльных за угол сдирать двадцатку в месяц… Спасибо одной верующей старушке, которая из сострадания к малолеткам твоим пустила нас так, с тем, чтобы мы сами добывали дров и отапливали дом. Вот мы (я и Бася) теперь на санках ходим в лес за сучками, за дровами. Побираться хожу с детишками в воскресные дни (базарные) на рынок.  — Слезы! Хуже быть не может!

Не знаю, переживем ли эту зиму…»  Тут появился библиотекарь, и вслед за ним все ожидавшие вошли в комнату, посередине которой стоял длинный стол с длинными же скамьями по его сторонам.  Слева в углу комнаты стоял раскрытый настежь книжный шкаф, три верхние полки которого были заняты никем из заключенных не читаемыми книгами произведений наших вождей и идеологов. Тут же стоял трехтомник Мао-Цзэдуна.

По корешкам книг, размещенных на четвертой сверху полке, можно было прочесть: «Как закалялась сталь», «Поднятая целина», «Библия для верующих и неверующих», далее: о папанинцах, о челюскинцах, о стахановцах, о…, словом, около тридцати книг.  На стене, по обыкновению, висела красочная литография вождя — генералиссимуса…

Шахматисты засели за партии, с ними — и болельщики.  Мы захватили по газете. Мне достался «Труд», Александру — «Известия».  На другом конце стола пристроилась полька, по-видимому, чтобы писать письмо.  Отрываясь от газеты, я несколько раз бросал взгляд на нее. Полька, не подымая глаз от бумаги, строчила свой ответ на мамино письмо, и порою смахивала кулачком со щеки слезинку.

Небольшого роста, щупленькая, она походила на еще несформировашуюся девушку лет 20, тогда как на самом деле (как выясни¬лось) ей было 26 лет и она — мать двоих детей: 3 года мальчику (Тадеушу) и 6 девочке (Басе).  Обменявшись газетами и уже собираясь уходить, я потихоньку спросил своего приятеля о плакавшей польке. Он сам ничего о ней не знал, но, поднимаясь со скамьи, говорит мне:

«Подойдем к ней и все узнаем от нее самой (благо, тутошние нравы это дозволяют)».  Усевшись рядом с полькой, Александр сразу же обратился к ней с вопросом: «Вот, мой приятель (кивком головы он указал на меня) заинтересовался, как вы сюда попали на штрафной, если (как мы уже слышали из вашего рассказа другим перед входом в библиотеку) ваша мама и дети теперь в ссылке».

«Все просто, — начала полька. — Мой муж — капитан армии Крайова. Англичане предали нас, не пришли на помощь нам, когда армия воевала с немцами, а потом сопротивлялась русским… Муж сбежал из части и пришел домой, а ночью пришли русские забирать его. Я мужа не отпускала и кричала: “Бандиты были немцы, бандиты и русские…”.

Тут и меня забрали. Мужа расстреляли, мне — восемь лет дали, а маму с моими малолетками в ссылку…». Она опять кулачком вытерла слезу со щеки. Сегодня я писала письмо маме: «Терпи, Бог с нами будет все-таки!». И повторив подробнее нам кое-что из того, что ранее мы уже слышали, она закончила нотой полного отчаяния: «Не знаю, что надо делать, чтобы достать денег и послать маме.

Я решилась бы своровать, но тут и украсть не украдешь — нет денег ни у кого…»  «Как можно на такое решаться?!» — только и нашелся я сказать ей на это. Потом, минуту помолчав, добавил: «Надо Богу молиться. Бог милостив к просящим у Него».  «Пойдем», — сказал мне Александр. Мы встали из-за стола, с нами же встала и полька. Все направились к выходу: мы в свой барак, она — в женскую зону.

На выходе я незаметно вложил польке в руку сторублевую бумажку, приготовленную для нее еще во время просмотра газет, когда я видел ее плакавшую. Тут нужно объясниться. В лагерях у меня денег вообще никогда не бывало, так как за работу мне ничего там, естественно, не платили. Но в бытность мою на 14‑м лагпункте приезжала ко мне на свидание в феврале 1945 года Вера Александровна, которая и передала мне две сторублевки. Одну вскоре там же пришлось отдать человеку, чтобы он мог выкупить свою Библию у надзирателя (им же у него отобранную).

Вторая сторублевка всегда была при мне запрятанной в подкладке рукава телогрейки; ею-то я теперь и распорядился, узнав о тяжелых обстоятельствах польской семьи.  Следующим вечером, выйдя из санчасти и направляясь к столовой по расчищенной от снега дорожке, я был встречен знакомой уже мне полькой, которая, стоя на тропе у фонарного столба, ожидала, как оказалось, меня. Поравнявшись с нею, я услышал:
— День добрый, панэ!

— Добрый вечер, — сказал я в ответ (не зная, как надлежало бы мне по обыкновению поляков отвечать на приветствие женщины) и продолжал свой путь.  Полька же ухватилась за мою левую руку и торопливо заговорила: «Позвольте вам благодарность дать… позвольте идти с вами в барак… Позвольте спасибо дать… дать благодарность…» Она не находила нужных ей русских слов, и потому, наверное, заметно волновалась и даже заикалась; и при этом твердила одно и то же: «Спасибо дать… благодарность дать…».

— Хорошо! Все, все! Получили, и слава Богу. Бога благодарите! — не замедляя ходьбы, говорил я ей.  Тут полька развернулась ко мне и, загородив собою дорогу, стала передо мною. Остановился и я. Она же своими голыми ручонками (наверное, даже иззябшими, так как было холодно и весь вечер шел хлопьями снег) взяла мои одетые в варежки руки и, потрясая их, стала смотреть прямо мне в глаза и шептать: «Вы там много мне дали! Я должна дать спасибо вам… Я — в Полонии —шляхетска, не бойтесь меня…»

— Хорошо, — говорю я ей. — Бога благодарите, и деньги отправляйте маме.

Она продолжала трясти мои руки, и уже совсем шепотом заговорила: «Вы меня не поняли? Я себя хочу дать вам за спасибо… Я вам даю себя. Спасибо вам. Идем, бери меня. Я за спасибо, за благодарность…»

— Какой ужас! — невольно вырвалось у меня, когда до меня дошел смысл предлагаемой ею благодарности. — Как вам не стыдно предлагать себя в благодарность?! А еще шляхетская дочка!  Схватив польку за плечи, я стал трясти ее с ожесточением.  — Бежите от меня скорее, и чтоб никогда больше я не видал вас! А еще шляхетска! Гадость! — В ярости я оттолкнул ее от себя.  Она упала в сугроб и громко заплакала… Затем, став на колени, старалась руками ухватить меня за ноги. Я отступал, а она наступала на меня, чтобы поймать меня за ноги, и между всхлипываниями, причитала:

«Ведь я сердечно благодарю вас. Ночью плакала от радости и думала о том, как бы мне отблагодарить вас. Зная нравы лагерные, я ужасалась, я не хотела им следовать… Ужасалась сама! И — вот, все же решилась на грех, на позор… Теперь я так рада, что вы отвергли позорную мою благодарность. Теперь я дважды вам благодарна! misereremei, ангел Божий! Вы — ангел Божий!..»

Подняв польку с колен, я принялся стряхивать с ее бушлата снег. Она стояла передо мною с опущенной головою, кулачками вытирала слезы и произносила, перемежая польские и русские слова: «Думала я, что вы — как все лагерники, а вы — ангел Божий!».  — Как вам не стыдно! Решилась на что: себя решилась предлагать в благодарность… Ужас!. По-прежнему, потупившись, она говорила: «misereremei, ангел Божий!».  — Ну, все, все! Молитесь Богу и благодарите Бога. А теперь — поскорее уходите от меня к себе в барак.  — Развернув ее лицом вперед, я осторожно уже оттолкнул ее от себя со словами: «С Богом!».  Отойдя от меня шагов на десять, полька обернулась и молча, сделав мне глубокий поклон, стала быстро от меня удаляться по тропке. 

_20210708_064703

Протоиерей Михаил Труханов. Воспоминания: первые 40 лет моей жизни. Приложение №7, 2020
Tags: литература, религия, тюрьмы
Subscribe

Posts from This Сommunity “тюрьмы” Tag

Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments