Валентин Шеховцов (valentincehov) wrote in foto_history,
Валентин Шеховцов
valentincehov
foto_history

Category:

Мой Сталинград

000

Когда началась война, я была студенткой мединститута. Что такое война, я уже немного знала. В госпитале на Ленинском проспекте, где мы проходили практику, была так называемая палата слепых. Там лежали солдаты, прибывшие с Карельского перешейка. Все они ослепли, потому что, спасаясь от замерзания, пили антифриз из радиаторов автомашин. Пили и слепли.

И выбора у них практически не было: либо смерть от мороза, либо - слепота от антифриза. Смотреть на них, молодых слепцов, было невыносимо. В первые же дни войны из факультетской хирургической клиники в действующую армию ушли более 20 опытных военно-полевых хирургов и 25 квалифицированных медсестёр. Целый медсанбат. Все, кто остался, смотрели на них с завистью.

Повезло, получат реальный фронтовой опыт и вернутся в родную клинику… Но война, вопреки ожиданиям, оказалась затяжной. Мы, студенты младших курсов, тоже просились, но нам велено было учиться, Сказали: на фронте нужны опытные врачи, а не недоучки. Когда же в июле 1941-го в нашу аудиторию вошёл человек в штатском и сказал, что нужны добровольцы для важного государственного дела, я вместе с другими тут же назвала свою фамилию.

Человек в штатском отобрал четверых студентов, в том числе и меня. Мы сели в его машину, и он отвёз нас на Лубянку. Это было то самое здание, мимо которого все проходили с тихим ужасом. С таким же чувством вошли и мы в один из его подъездов. С нас взяли подписку «о неразглашении» и только после этого рассказали, что от нас требуется.

Немцы, говорили нам, в любой момент могут начать химическую войну, поэтому советский народ надо готовить к защите отравляющих веществ. Для этого планируется выпустить серию плакатов с рисунками язв и других поражений, которые оставляют на теле кожно-нарывные отравляющие вещества. Мы медики, а медики умеют переносить любые болезни.

Поэтому нам нанесут на кожу капельки иприта и люизита, а художники зарисуют то, что будет происходить с кожей - поэтапно. Развитие клинической картины важно для тех, кто будет лечить людей, пораженных ипритом или люизитом. Нам нанесли на левое предплечье по капельке отравляющего вещества. Это было не больно - не жгло, не щипало.

Дело в том, что иприт и люизит обладают местным анальгезирующим действием на чувствительные нервные окончания. Человек, попавший под «ипритовый дождь», даже не подозревает об отравлении и не принимает своевременных мер защиты. Да и медперсоналу трудно диагностировать ипритное поражение.

А ведь даже обширный ожог серной кислотой излечивается вдвое быстрее, чем ипритное воздействие. Ипритная эритема имеет цвет сёмги, безболезненна, но страшно зудит. Тяжёлые поражения протекают в виде эритематозно-буллёзного дерматита: через 8 - 12 часов появляются небольшие по размеру пузыри, наполненные серозной жидкостью янтарно-жёлтого цвета. Нередко они имеют кольцевидное расположение в виде ожерелья или бус. Те ещё бусы - «бусы смерти»…

На Лубянке мы провели несколько суток, пока с нашей кожи не убрали все следы химического воздействия. Остались только светло-коричневые пятна. Нас поблагодарили за стойкость и терпение, еще раз предупредили, чтобы никому, даже родителям, ничего не рассказывали, и с миром отпустили по домам. Первые два года войны я днем училась в институте, а ночами в качестве фельдшера дежурила в поликлинике № 59 на Бутырском Хуторе.

Каждую ночь за мной приходили (телефона не было) и вели к пострадавшим от очередной бомбежки, Тьма кромешная, полное военное затемнение. Рядом была электростанция, поэтому милиция очень строго следила за каждой щелочкой света. Поднимаюсь однажды на второй этаж деревянного дома, нахожу на ощупь кровать, где должны были лежать раненые муж и жена, провожу рукой по голове и попадаю прямо в мозг - крышка черепа снесена осколком.

Посветила фонариком - в живых уже никого… Часто вызывали спасать угоревших. Ведь повсюду печное отопление. Люди берегли тепло, трубы закрывали рано и расплачивались за это порой собственными жизнями. А утром надо было добираться в институт от Бутырского Хутора до Моховой. Это больше часа на трамвае, если не было воздушных тревог, До остановки меня провожал через огромную свалку прибившийся к амбулатории пёс.

Мы звали его Лотосом. Как только в небе появлялись немецкие самолёты, он бросался мне под ноги и пытался уложить меня на землю. Очень боялся бомбёжки, Я тоже боялась. Но уставала так, что, когда приходила домой, падала без чувств, и даже вой сирен воздушной тревоги не мог поднять меня. Все бежали во двор, где была вырыта щель, а я лишь прятала голову за шкаф - руки-ноги не жалко, а вот для головы хоть какая то защита.

Мне же ещё столько экзаменов сдавать! Ещё я подрабатывала в детском отделении на Пироговке. За это давали бесплатные обеды. Но ездить за ними надо было на трамвае через всю Москву - на Самотёчную площадь. Пока едешь, немного поспишь. Меня иногда будили: девушка, свою остановку не проехали? В больнице во время воздушной тревоги мы относили детей на руках.

Сплетали с подругой руки «сиденьем», сажали ребёнка, порой весьма тяжёлого, 12-летнего, и относили в подвал, в бомбоубежище. А потом так же поднимали на 4-й этаж… Приходилось и другие тяжести таскать, так что меня остро  войне, теперь дочь туда же отправляется. Еле успокоила её… В душе я очень гордилась, что лечу не куда-нибудь, а именно в Сталинград, о котором говорят на весь мир, и весь мир знает это звучное слово.

В один из последних дней зимы мы вы- летели в Сталинград. Это был мой первый полёт в жизни да ещё в военном небе. Летели долго, с множеством посадок. Перед вылетом нас хорошо накормили, был даже такой забытый деликатес, как бутерброды с сыром, горячий крепкий чай с сахаром. Но, увы, столь редкостные яства недолго задержались в наших желудках: болтанка и воздушная болезнь сделали своё дело.

Правда, я вполне сносно перенесла дорожные невзгоды, и потому в первой же открытке маме сообщала, что полёт перенесла хорошо, но почти всем пришлось «слетать в ригу». «Сбегать в ригу» - говорили в деревне, когда хотели сказать, что кого-то стошнило. Моя простодушная мама поняла это иносказание дословно и решила, па, что наш самолёт посадили в занятой немцами Риге.

Она проплакала целую неделю, пока не пришло моё письмо из Сталинграда. Наш самолёт сел на бывшем немецком аэродроме в посёлке Питомник. Совсем недавно это был главный аэродром для снабжения армии Паулюса. Теперь с него взлетали наши самолёты. А по обочинам лётного поля валялись обломки самолётов, пустые бочки из-под горючего…

До города было довольно далеко - с полсотни километров. Туда шёл верблюжий караван, и наши пожитки - рюкзаки и сумки с мединструментами - погрузили на верблюдов. Мы же добирались пешком, а где-то и на попутках. Не буду описывать руины несчастного города. Всё вокруг на много вёрст было превращено в пустыню, заметённую снегом.

Именно так выглядел и наш лагерь № 108/20 в Бекетовке, куда меня с тремя сокурсницами направили из местного управления НКВД. Степь да степь кругом… До войны здесь было подсобное хозяйство тракторного завода. В больших бетонированных чанах, где раньше засаливали огурцы и капусту, сидели пленные. Это были счастливцы, потому что они, по крайней мере, укрывались если не от мороза, то от пронизывающего ледяного ветра.

Другие ютились под навесами бывших картофельных буртов, некоторые просто сбивались в стайки, чтобы прикрыть хотя бы спины. Тут были и итальянцы, и венгры, и румыны. Румын выручали чёрные меховые шапки вроде папах. А многие немцы были в летних полевых кепи, обвязанных всевозможным тряпьем. Смотреть на них было жалко.

Хоть и захватчики нашей земли, но всё же люди, Тем более что многие пришли в эти степи по чужой воле. В чудом уцелевшей сторожке размещались управление лагерем, охранники и «медсанчасть», Спали мы на нарах, не раз- деваясь, по очереди - мест не хватало. Нов ночь охранники расходились на свои посты в удвоенном составе, поэтому местечко освобождалось.

Спали в тепле как убитые. По лагерю ходила с камнем в кармане. В уборную провожал часовой, Он у будки стоял. Один немец запомнился особенно: немолодой уже и с 5-6-летним мальчиком. Говорил, что его сын. Мальчик тоже был одет в военную форму, как наши сыновья полка Очень надеялся, что его отпустят. Не знаю, как сложилась их судьба. Я никогда не думала, что моими первыми пациентами станут немцы, пленные солдаты…

В белом халате поверх ватника я спускалась по верёвочной лестнице на дно смрадных бетонных котлов, где люди были набиты, воистину, как сельди в бочке. Никакой охраны рядом со мной не было, я конечно же побаивалась: мало ли что могло прийти в голову вчерашним «сверхчеловекам», а ныне почти обезумевшим от страданий и обречённости людям?

Правда, сверху стоял наш боец, взяв автомат на изготовку, чтобы в любую секунду прикрыть меня огнём. По счастью, это ни разу не потребовалось. Для них, оказавшихся при жизни на дне адских котлов, даром что из бетона, появление русской девушки в белом халате было равносильно сошествию в чистилище ангела. Они так и звали меня «фройляйн Энгель».

Каждый стремился привлечь к себе моё внимание, совали в карманы халата солдатские поделки, самодельные портсигары, губные гармошки, фотокарточки своих жён и детей… В школе и в институте я учила немецкий язык, поэтому худо-бедно могла объясняться со своими пациентами. Однажды после очередного обхода, точнее, «облаза» бетонных чанов, я нашла в кармане небольшой сверточек, туго обмотанный грязным бинтом.

Развернула - на колени упала мельхиоровая чайная ложечка. На черпачке в цветных эмалях были изображён океанский лайнер, из всех труб которого валил черный дым. Кто и в каком из «котлов» сунул в карман мне этот подарок выяснить было невозможно. Ложечку вместе с фотографиями я спрятала на дне полевой сумки.

Я делала перевязки раненым, давала таблетки больным, но чаще всего приходилось констатировать - смерть, смерть, смерть… Смерть от заражения крови, смерть от истощения, смерть от тифа… Всё вокруг было уничтожено войной - на сотни вёрст лежала выжженная земля. Даже своим раненым не всегда удавалось дать кров, тепло, пищу, лекарства… Каждый день конная повозка отвозила трупы на окраину Бекетовки.

Тех, кого хоронили в ямах, вырытых с помощью взрывчатки (аммонала), мымежду собой называли «аммональниками». Остальные выживали, как могли. После капитуляции гитлеровцев под Сталинградом военный совет 64-й армии при- казал начальнику подвижного эвакопункта полковнику медицинской службы И. П. Лидову создать специальные группы розыска раненых немцев в разрушенных зданиях.

Более девяти тысяч раненых, обмороженных, больных было размещено в советских госпиталях, в их числе немало инфекционных больных. Вольно или невольно, но и мы, врачи, готовы были разделить судьбу тех, кого лечили от тифа. Всякий раз после обхода больных снимали друг с друга тифозных вшей. Первой свалилась я.

Меня вместе с другими больными повезли в открытом кузове грузовика в Камышин, где располагались прифронтовые госпитали. Дорога заняла несколько часов. Я лежала с краю у самого борта, меня сильно продуло, и в добавление к  тифу подхватила пневмонию. Шансов на выживание с таким «букетом» практически не было. Нас разместили в одной из местных школ. Стекла были выбиты, и оконные проёмы затянули одеялами.

Мы лежали на полу, покрытом сеном, и, несмотря, на топившуюся чугунную буржуйку, было очень холодно. Может быть, ещё и потому, что меня колотила нещадная лихорадка с ознобом - ярко выраженный продромальный период. Камышин, старинный волжский городок, называли тогда «городом милосердия».

В нём располагалось около 50 госпиталей. Над ними шефствовали все предприятия города, начиная от стеклотарного завода и кончая железнодорожниками. В городе создавались санитарные дружины, которые обеспечивали уход за ранеными. Камышане старались облегчить нашу судьбу. Люди приносили вещи, посуду, книги, продукты, давали концерты…

Медицинские работники камышинских госпиталей работали по 48-60 часов почти Коз перерывов. Помимо своих прямых обязанностей им приходилось еще быть санитарами при выгрузке раненых из вагонов и та грузовиков, при необходимости становились донорами. А после завершения Сталинградской битвы в Камышине стали разворачивать и госпитали для военнопленных.

В них доставляли уже совершенных доходяг - предельно истощенных и измученных. Не хочется думать о смерти в 23 года. И я гнала прочь страшные мысли. Когда приходила в себя, читала мамины молитвы. В бреду мне очень хотелось жареной картошки и лимонада. Я часто повторяла это желание вслух. И когда, наконец, пришла в себя, лечащий врач спросил: чего бы ты хотела?

Я ответила: «Нельзя ли жареной картошки?» И врач распорядился, чтобы мне пожарили картошки. С этого дня мои дела пошли на поправку. А потом, когда меня отправили в Москву поездом, снабдив небольшими деньгами на питание, я все «дорожные деньги» отдала на одной станции женщине, которая торговала молоком. Так молока хотелось, больше, чем лимонада.

Но денег хватило всего на один стакан. Сколько лет прошло, а все помню это «райское наслаждение» от настоящего молока! До сих пор удивляюсь, как я выжила с таким набором болезней? Наверное, за меня кто-то очень молился. Кто? Мама конечно же… Однако не только мама молилась за меня… В одном из бетонных чанов узнали, что "Фройляйн Энгель» больше к ним не придет - свалилась с тифом.

Среди сидевших там солдат оказался полковой капеллан, который и предложил всем помолиться за здравие русской девушки. И стал читать молитву. Ему нестройно вторили все остальные. Молитвы страдальцев всегда доходчивы. И небеса вняли заступничеству этих обречённых людей, которые просили вовсе не за себя…

Об этом молебне со дна жизни я узнала спустя десять лет, когда вместе с мужем-офицером, служившим в Группе советских войск в Германии, приехала в Берлин. Однажды на людной площади ко мне подошёл незнакомец и спросил по-немецки: «Фрау Энгель? Сталинград?!». Я кивнула в ответ. Мужчина исчез и через минуту догнал меня с цветами в руках.

Он вручил мне букетик фиалок и рассказал, как весь чан молился за моё здоровье… После войны несколько раз удалось побывать в Сталинграде, точнее, теперь уже в Волгограде. Заглянула как-то и в Бекетовку. Но никакой ностальгии не испытала. Тяжело было на сердце от страшных воспоминаний. Мне и сейчас ещё снятся иногда немецкие солдаты, но не уверенные в себе захватчики, а оборванные, грязные, отчаявшиеся люди…

Евгения Соколова

***

От редакции. Война пощадила Евгению Михайловну Соколову (1919 - 2018), позволив судьбе даровать ей долгую жизнь. После Победы был с отличием закончен Первый медицинский институт, а потом - работа врачом в молдавском селе Гурабыкулы, в госпиталях и больницах Белоруссии: в Волковыске, Слониме, Щучине, Барановичах; в детском интернате, в поликлинике, на станции «Скорой помощи» - в Москве. Более пятидесяти лет она спасала и лечила людей. Воспоминания, которые читатель здесь прочёл, редакции предоставила дочь Е. М. Соколовой, автор журнала «Наука и жизнь» Лариса Андреевна Черкашина. Благодарим её за это.

«Наука и жизнь» №2, 2020. Из семейного архива
Tags: 1940-е, Великая Отечественная война
Subscribe

Posts from This Сommunity “Великая Отечественная война” Tag

Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment