Александр Майсурян (maysuryan) wrote in foto_history,
Александр Майсурян
maysuryan
foto_history

Categories:

130 лет назад. "Горбатова могила исправит"


Май 1945-го. Командир 9-й американской армии генерал Уильям Симпсон награждает генерала Александра Горбатова орденом «Легион почёта»

21 марта исполнилось 130 лет со дня рождения генерала армии Александра Васильевича Горбатова (1891—1973). Биография Горбатова сложилась круто и по-своему уникально: комбриг не только был арестован в эпоху «ежовщины», но и освобождён накануне войны, а позднее стал заметной общественной величиной в эпоху хрущёвской «оттепели». «Совсем немногие оттуда перед войной вышли — Рокоссовский, Мерецков, вот я...», — говорил он сам. Горбатов принял участие в первых же боях с немцами и в конце 1941-го получил генеральское звание. Закончил войну на Эльбе и в Берлине — он был одним из первых советских комендантов немецкой столицы.
В 1964 году главный советский либеральный журнал «Новый мир» опубликовал воспоминания генерала, название для которых предложил главный редактор журнала Александр Твардовский: «Годы и войны». Горбатов сразу согласился... Твардовскому понравилось, что Горбатов нарушил хронологический порядок повествования. Он говорил: «Горбатов инстинктивно сделал художественно - сначала взял круто, с самого трагического момента: арест, тюрьма, а потом на покосе за лагерем, где есть время подумать, припомнил детство, юность, как уходил на мировую войну...»
«Годы и войны» стали одной из знаковых публикаций эпохи хрущёвской «оттепели», в которых рассказывалось об арестах эпохи «ежовщины» и лагере на Колыме, где побывал комбриг. Отрывки из мемуаров:

(Арест в октябре 1938 года).
«Под конвоем я вышел из гостиницы. Меня втолкнули в легковую машину. Ехали молча. Трудно передать, что я пережил, когда меня мчала машина по пустынным ночным улицам Москвы. Но вот закрылись за мной сначала массивные ворота на Лубянке, а потом и дверь камеры. Я увидел каких-то людей, поздоровался, и в ответ услышал дружное: «Здравствуйте!». Их было семь. После недолгого молчания один из них сказал:
— Товарищ военный, вероятно, думает: сам-то я ни в чём не виноват, а попал в компанию государственных преступников... Если вы так думаете, то напрасно! Мы такие же, как вы. Не стесняйтесь, садитесь на свою койку и расскажите нам, что делается на белом свете, а то мы давно уже от него оторваны и ничего не знаем.
Мои товарищи по несчастью особенно интересовались положением в гитлеровской Германии. Позднее я узнал, что все они в прошлом ответственные работники. Произвели они на меня впечатление культурных и серьёзных людей. Однако я пришёл в ужас, когда узнал, что все они уже подписали на допросах у следователей несусветную чепуху, признаваясь в мнимых преступлениях за себя и за других. Одни пошли на это после физического воздействия, а другие потому, что были запуганы рассказами о всяких ужасах. Мне это было совершенно непонятно. Я говорил им: ведь ваши оговоры приносят несчастье не только вам и тем, на кого вы лжесвидетельствуете, но также их родственникам и знакомым. И наконец, говорил я, вы вводите в заблуждение следствие и Советскую власть. Ведь некоторые подписывались под клеветой даже на давно умершего Сергея Сергеевича Каменева! Но мои доводы никого не убедили. Некоторые придерживались странной «теории»: чем больше посадят, тем лучше, потому что скорее поймут, что всё это вреднейший для партии вздор.
— Нет, ни при каких обстоятельствах я не пойду по вашей дороге, — сказал я, и, так как они доказывали мне свою правоту, у меня сначала пропало к ним сострадание, а потом я почувствовал даже отвращение к этим трусам. Я так рассердился, что сказал им:
— Своими ложными показаниями вы уже совершили тяжёлое преступление, за которое положена тюрьма...
На это мне иронически ответили:
— Посмотрим, как ты заговоришь через неделю!»


А.В. Горбатов

(Следствие).
«На четвёртый день меня вызвал кто-то из начальников. Сначала он спокойно спросил, представляю ли я, к чему себя готовлю, хорошо ли это продумал и оценил? Потом, когда я ответил, что подумал обо всем, он сказал следователю: «Да, я с вами согласен!» — и вышел из комнаты.
На этот раз я долго не возвращался с допроса.
Когда я с трудом добрался до своей камеры, мои товарищи в один голос сказали:
— Вот! А это только начало.
А товарищ Б. тихо мне сказал, покачав головой:
— Нужно ли всё это?
Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться.
Больше всего я волновался, думая о жене. Но вдруг я получил передачу — пятьдесят рублей, и это дало мне основание верить, что она на свободе. [...] До сих пор в моих ушах звучит зловеще шипящий голос [следователя] Столбунского, твердившего, когда меня, обессилевшего и окровавленного, уносили: «Подпишешь, подпишешь!». Выдержал я эту муку во втором круге допросов. Дней двадцать меня опять не вызывали. Я был доволен своим поведением. Мои товарищи завидовали моей решимости, ругали и осуждали себя, и мне приходилось теперь их нравственно поддерживать. Но когда началась третья серия допросов, как хотелось мне поскорее умереть!»

(Суд).
«Суд длился четыре-пять минут. Были сверены моя фамилия, имя, отчество, год и место рождения. Потом председатель спросил:
— Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?
— Я не совершал преступлений, потому мне не в чем было и сознаваться, — ответил я.
— Почему же на тебя показывают десять человек, уже сознавшихся и осуждённых? — спросил председатель.
У меня было в тот момент настолько хорошее настроение, и я был так уверен, что меня освободят, что осмелился на вольность, в чём впоследствии горько раскаивался. Я сказал:
— Читал я книгу «Труженики моря» Виктора Гюго. Там сказано: как-то раз в шестнадцатом веке на Британских островах схватили одиннадцать человек, заподозренных в связях с дьяволом. Десять из них признали свою вину, правда не без помощи пыток, а одиннадцатый не сознался. Тогда король Яков II приказал беднягу сварить живьём в котле: навар, мол, докажет, что и этот имел связь с дьяволом. По-видимому, — продолжал я, — десять товарищей, которые сознались и показали на меня, испытали то же, что и те десять англичан, но не захотели испытать то, что суждено было одиннадцатому.
Судьи, усмехнувшись, переглянулись между собой. Председатель спросил своих коллег: «Как, всё ясно?» Те кивнули головой. Меня вывели в коридор. Прошло минуты две.
Меня снова ввели в зал и объявили приговор: пятнадцать лет заключения в тюрьме и лагере плюс пять лет поражения в правах...
Это было так неожиданно, что я, где стоял, там и опустился на пол».

(В лагере).
«Моим соседом по нарам был в колымском лагере один крупный когда-то работник железнодорожного транспорта, даже хвалившийся тем, что оклеветал около трёхсот человек. Он повторял то, что мне уже случалось слышать в московской тюрьме: «Чем больше, тем лучше — скорее всё разъяснится». Кроме того. в массовых арестах он видел какую-то «историческую закономерность», приводил примеры из времён Ивана Грозного и Петра Первого... [...] Однажды, будучи выведенным из терпения, сказал ему:
— Ты и тебе подобные так сильно запутали клубок, что распутать его будет трудно. Однако распутают! Если бы я оказался на твоём месте, то давно бы повесился...
На следующее утро его нашли повесившимся. Несмотря на мою большую к нему неприязнь, я долго и болезненно переживал эту смерть».

«До нас дошёл слух, будто арестован Ежов со своими «опричниками». Многие этому сразу поверили и говорили, что Ежов и его приближённые просто куплены нашими врагами. В связи с этим слухом поднялось настроение у лагерников. Говорили даже, что скоро начнётся массовый пересмотр дел. В числе многих и я уже предвкушал своё освобождение.
Лишь меньшая часть заключённых не придавала никакого значения этим слухам.
К сожалению, они оказались правы. Изменений никаких не последовало».

(Освобождение).
«Позднее я узнал, что жена не переставала обивать пороги НКВД, прокуратуры, Верховного суда и Наркомата обороны. Наконец 20 марта 1940 года она получила конверт со штампом Верховного суда. Долго не решалась его вскрыть, а вскрыв, заплакала. Её уведомляли, что пленум Верховного суда отменил приговор в отношении меня и предложил пересмотреть моё дело заново.
Большую роль в этом решении имело выступление в мою защиту С.М. Буденного на пленуме Верховного суда. Он сказал, что знает меня как честного командира и коммуниста. Об этом я узнал позднее от одного из военных прокуроров, который тоже был на этом пленуме».


Маршал С.М. Будённый (1883—1973)

«В тот же день зашёл в Наркомат обороны. Встреча с Маршалом Советского Союза С.К. Тимошенко была сердечной. Я доложил о своём возвращении из «продолжительной и опасной командировки»...
— Рад видеть вас, Александр Васильевич, живым. Ну, а здоровье будет! Отдыхайте, поправляйтесь, а там и за работу. Я дал уже указание о восстановлении вас в кадрах армии и о выплате содержания по занимаемой должности за все тридцать месяцев.
Горячо поблагодарив, я вышел из кабинета. Хотелось поделиться своей радостью, своим счастьем... Но жена оказалась больна и ждала меня в Саратове. Стало известно, что отец её погиб в лагерях. Брат Юрий тоже был арестован. Позднее мы узнали, что его расстреляли в 1938 году.
Мы получили путёвки в подмосковный санаторий «Архангельское». Через месяц, окрепшие, уехали продолжать свое лечение и отдых в Кисловодск».


Мемуары А. Горбатова, напечатанные отдельной книгой в 1965 году

Уже в эпоху «оттепели» генерал добился исключения из партии своего бывшего следователя Якова Столбунского. Новомирец Владимир Лакшин писал: «Горбатов побывал всё же на собрании в жэке, где Столбунского исключали из партии. Тот, смертельно испуганный, повторял как заведённый: «Горбатова я пальцем не тронул, пальцем не тронул...» Лгал, конечно. Но защищался он, помнится, ссылкой на то, что Горбатов так и не подписал на себя вынужденного «признания» в предательстве Родины, а ведь кругом все подписывали...»

В годы перестройки о генерале Горбатове снова вспомнили. В №20 журнала «Огонёк» за 1988 год появился пространный очерк Владимира Лакшина о генерале, а точнее — об их дружбе с Александром Твардовским и редакцией «Нового мира». А в 1992 году был снят художественный фильм «Генерал» об Александре Горбатове. Одна из впечатляющих сцен фильма — напряжённый разговор между Константином Рокоссовским и его подчинённым Горбатовым. Два военачальника, два бывших зэка, два реабилитированных... Александр Васильевич обеспокоенно говорит:


К.К. Рокоссовский (1896—1968)

— Армия оказалась в мешке. Хорошо, если успеем выбраться.
— Чепуха. Перед вами пустота.
— Эта пустота организованная. Ловушка.
— Садись, Александр Васильевич, садись... Послезавтра государственный праздник. Хорошо бы взять город к празднику. В подарок... Понимаешь, как это важно для Красной Армии, для нашего фронта, да и для тебя лично. Другой такой возможности у тебя не будет, это я тебе точно говорю... Александр Васильевич, кто не рискует, тот не выигрывает. А эта игра стоит свеч. Ведь ты же азартный человек.
— Товарищ командующий. Решение мною принято. Приказы отданы...
— Встать! Смирно! Приказываю отвод прекратить. Армию повернуть на город.
— Стоять смирно буду. Армию на тот свет не поведу.
— Отказ от выполнения приказа на поле боя? Неслыханно, — говорит шокированный Рокоссовский и уходит.
В следующей сценке выясняется, что генерал Горбатов был прав, и предотвратил попадание своей армии в «мешок». Однако проповедь невыполнения боевого приказа как образцового военного поведения очень характерна для эпохи перестройки... Все приметы которой очень хорошо отпечатались в этом фильме.
А одно нарушение Горбатовым приказов, а заодно и закона, в период войны стало предметом рассмотрения самого Сталина. Он заметил:
— Да, это на него похоже. Горбатова только могила исправит.
После чего вынес свой вердикт: «Преступление налицо, но поскольку, как вы говорите, он не преследовал личной выгоды, на деле надо поставить точку».

А это, в заключение, отзыв К. Рокоссовского: «Александр Васильевич Горбатов — человек интересный. Смелый, вдумчивый военачальник, страстный последователь Суворова, он выше всего в боевых действиях ставил внезапность, стремительность, броски на большие расстояния с выходом во фланг и тыл противнику. Горбатов и в быту вёл себя по-суворовски — отказывался от всяких удобств, питался из солдатского котла».

Tags: 1930-е, 1940-е, 1960-е, Великая Отечественная война, история СССР, тексты
Subscribe

Recent Posts from This Community

Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments