sozercatel_51 (sozecatel_51) wrote in foto_history,
sozercatel_51
sozecatel_51
foto_history

Categories:

90-летие самоубийства

В этот день - на Страстной седмице 1930 года застрелился Маяковский.
А это фото железного венка Маяковскому.
Примечателен был и траурный венок поэту составленный его единомышленниками. «Железному поэту – железный венок», – гласила надпись под ним. Четыре металлические пластины создавали подобие циркуля и наугольника. «Натюрморт» из металла обрамлял выполненный в форме пентаграммы моток проволоки толщиной в палец– не то венок, не то венец терновый или и то, и другое одновременно. От него веяло жутью: то был совершенно неприкрытый конструктивистский вариант изображения масонского Бафомета, сидящего с оттопыренными лапами на земном шаре (шестеренке). Силуэт его просматривается весьма отчетливо. Символ нечисти был изображен старательно и небесталанно. Инсталляция сия была, разумеется, посланием посвященным.
Это расстарался художник-авангардист А. Лавинскиймуж художницы Е. Лавинской, родившей от Маяковского сына. Ничего скандального в том для причастных ко всякого рода мистериям-буфф не было: все они были одной большой «семьей».
Свои провожали своего.
Но обо всем по порядку.


«Я люблю смотреть, как умирают дети».
Надо сказать, что советское литературоведение обходило анализ этого вирша Маяковского за версту, словно чумной барак. Едва ли не единственным, кто всерьез вознамерился поразмышлять над сказанным, стал Ю.А. Карабчиевский, печатавшийся исключительно в зарубежных изданиях. Впрочем, вдаваться в пространные размышления на сей счет он благоразумно не стал. Тем не менее, а куда деваться-то! литературознавец отметил, что от кощунственности этих строк «горбатится бумага, со строчки, которую никакой человек на земле не мог бы написать ни при каких условиях, ни юродствуя, ни шутя, ни играя, — разве только это была бы игра с дьяволом».
Г.В. Свиридов был категоричен: «Человек, который написал: “Я люблю смотреть, как умирают дети, — не может быть назван человеком. Это — выродок”».
Менее, чем за год до самоубийства стихоконструктор в очередной раз напомнил о себе как о лютом безбожнике. 10 июня 1929 года он выступил по поручению Федерации советских писателей на втором всесоюзном съезде союза воинствующих безбожников. Другого кандидата для приветствия среди советских письменников не сыскалось.
Речь была короткой, но сильной. В ней он назвал Достоевского величайшим богоборцем. Оставалось лишь гадать: то ли он вообще не читал Достоевского, то ли ничего не понял из прочитанного. Толстой был отмечен Маяковским как «богостроитель», что тоже звучало вполне невежественно. Наконец, он заявил, что «у нас» были и величайшие «богодураки». Имен последних он, правда не назвал, но догадаться, о ком шла речь, было нетрудно: двое из выступивших на съезде ВИП-персон, отметились в свое время в качестве «богодураков»-богостроителей – наркомпрос Луначарский, продавленный с помощью ОГПУ в советские академики, и Максим Горький. С последним у Маяковского были личные счеты, и «великий пролетарский поэт» даже обещался «набить морду» «великому пролетарскому прозаику» за распускавшиеся-де им клеветнические слухи о некой «постыдной» болезни стихоплета. Однако, в тот день бывшие богостроители клеймили с трибун христианство и весь религиозный мир как мир – «ненавидящий человека». «Христа, распалялся Луначарский, никогда не существовало, а Евангелие, или жизнеописание Христа, есть прямой обман попов».
Булгакову было, с кого списывать Мишу Берлиоза и Ивана Бездомного.
Причины развернувшейся в 1929 году вроде бы ни с того ни с сего травли Маяковского загадочны. Власть не третировала его: внешне партия была вполне равнодушна к исправному исполнителю ее воли. Едва ли «борьба с бюрократизмом», присущая поделкам Маяковского поздней поры, могла стать причиной начальственного неудовольствия. А тем более, гнева. Хотя да: съездить в очередной раз в Париж, по которому уже гуляли члены его почти «шведской семьи» Лиля и Ося,ему не позволили, что стало для Маяковского неожиданным и тяжелым ударом. Формально язвило Маяковского не государство, а «гражданское общество» в лице «политико-литературной общественности» – «тамо гади их же несть числа».
1929-й год не даром называют «годом великого перелома» – ломалось, трещало и скрежетало буквально все: перспектива катастрофы для режима и страны в целом становилась более чем реальной, пути выхода из сложившейся ситуации виделись всем по-разному, а посему оппозиции плодились одна за другой.
Маяковский умел нравиться начальникам – в том числе и тем, что были вхожи в высочайшие кабинеты. Это хорошо в мирные времена, но когда хватаются за ножи, друг всем становится врагом всех.
Думается все же, что Маяковский просто всем надоел и «инвалюту» на него решено было больше не тратить. Это было воспринято им как знак высочайшей немилости, что вполне понятно: человека лишили возможности иметь отдушину. Для фигуры, привыкшей быть «выездной», это было равносильно катастрофе, ибо больно било не просто самолюбию, но и по социально-политическому статусу, по «положению в свете».
К тому же он явно исписался, а реклама Моссельпрома в условиях вновь возникшего дефицита всего и вся, становилась никому ненужной. Что оставалось Маяковскому? Воспевать вождей и трудовые будни. Невеселая перспектива для ловкого циника, каковым он был. Навсегда ушло то время, когда можно было плевать в лицо публике, получая в ответ ее бурные аплодисменты. Власть советов – это вам не проклятый царизм.
Смерть поэта стала шоком не только для начальников РАПП. Их наспех сочиненное письмо в Политбюро с самооправданием, типа, «это не мы!» свидетельствовало о том, что эти «пролетарские вожачки» в литературе, действовавшие по привычной программе, и впрямь были не при чем, или же были разыграны втемную.
Но кого они только не третировали? Булгакова в том же 1929 году они чуть не свели в могилу! Доставалось от РАПП и вполне своим: есть друг друга поедом давно уже стало для «пролетарских писателей и поэтов» образом жизни. Это был способ их существования, смысл их жизни.
В Страстной понедельник 14 апреля 1930 года – в день смерти Маяковского – «Литературная газета» поместила объявление, в котором говорилось, что 19 апреля, на которое приходилась Великая суббота, т.е. в канун православной Пасхи, «в Красном уголке РЖСК им. Л. Красина (проезд Художественного театра, д. 2), антипасхальный вечер. Выступят: И. Батрак. М. Голодный, А. Иркутов, В. Маяковский. М. Светлов, Д. Хаит».
Что собирался читать в тот вечер Маяковский?
Не исключено, что вот этот богоборческий и богохульный вирш, состряпанный наспех еще в 1923 году и тиснутый в «Известиях» тоже накануне православной Пасхи в Страстную (Великую) субботу. Называлось оно «Наше воскресенье».
Конец советского футуриста – богохульника и кощунника – и как человека, и как стихотворцабыл одновременно и банален, и страшен, и закономерен.
Он оказался ненужным никому. Даже самому себе.
Хорошо еще, что в отличие от «казуса Есенина» после самоубийства Маяковского массовых суицидов в его честь не отмечалось. Мозг поэта-главаря был изъят из черепной коробки и передан в Институт мозга, где уже хранилось содержимое головы впавшего в безумие Ильича.
Похороны Маяковского, ставшие своего рода «перформансом», как это именуют в наше время, были исполнены мрачной – мрачнее некуда – символики, злой иронии и даже издевки. Гроб бывшего русского дворянина и офицера, счастливо отвертевшегося от передовой, везли на обитом железом грузовике, символизировавшем броневик. То была придумка, Д. Штернберга, Дж. Левина и В. Татлина – автора проекта очередной богоборческой «Вавилонской башни». На «броневике» везли того, кто ездил на новейших иномарках и одевался во все заграничное. Это, конечно же, было издевкой над поэтом.
В печь гроб опускали под пение «Интернационала». В этом тоже был свой «сюр», хотя сей гимн отверженных исполнялся в ту пору по поводу и без повода. Но несмотря на все призывы самодеятельного хора, заклейменный проклятьем персонаж, так и не встал.
Останки нераскаянного безбожника-бунтаря были преданы революционному (так и хочется сказать «адскому») огню и пламени Донского крематория. Кое-кто спустился вниз по лестнице, чтобы посмотреть в глазок, как они превращаются в пепел. Воспевал ли кремацию в своих рекламных лесенках Маяковский – неизвестно.
И невольно приходят на ум слова великого сына Земли Русской Авраамия Палицына: «…друзи его беси не придаша много лет жития, и Златоустаго писания и на сем збысться реченное: “таковую бо честь беси приносят любящим их”».
Аминь.
"Нам ли растекаться слезной лужею"?
Tags: 1930-е
Subscribe
Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments