Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote in foto_history,
Игорь Лебедев
kot_begemott
foto_history

Category:

Наши в ссылке




Вывозить крестьян в глухие северные края советская власть массово начала в 1930-м году. Высылке подлежали семьи репрессированных по "первой категории" – расстрелянных или отправленных в лагеря представителей "контрреволюционного кулацкого актива", а также вся "вторая категория" – оставленные в живых богатые кулаки и полупомещики с семьями. Позднее к кулакам присоединились высланные по национальному признаку – поляки, немцы, молдаване, украинцы, финны, крымские татары. После войны в спецпоселки отправились обвиненные в коллаборационизме.

Ссылка была узаконена Уголовным кодексом 1922 года. Массовые ссылки начались после 30 января 1930 года, когда Политбюро приняло постановление "О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации". В Архангельскую область, Карелию и северные районы Вологодской области было отправлено почти 800 тысяч репрессированных со всех регионов, плюс 58 тысяч поляков, немцев – от 11 до 12 тысяч. Спецпоселения создавались обычно на месте или рядом с существовавшими деревнями, чтобы использовать поселенцев как рабочую силу. Только в Архангельской области ссыльных поляков расселили в 130 поселках, а по стране их были тысячи. "Всего за 1930 и 1931 год отправлено на спецпоселение 1 803 392 человека", – говорится в справке Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ.

К началу 1932 года в Северном крае трудом спецпоселенцев было построено 319 спецпоселков. В том числе, на территории сферы деятельности трестов наркомата лесной промышленности СССР сооружено 217 крупных спецпоселков, и 102 спецпоселка были построены в 17 районах края для престарелых и одиноких спецпоселенцев.

Многие спецпоселенцы скрывали свою биографию, изменяли фамилии. У Александра Андреевича Попова настоящая фамилия – Кинслер. Он родился в 1941-м году, в семье репрессированных немцев. Его мать Эллу Андреевну Шлегель и отца Андрея Андреевича Кинслера из Саратовский области пригнали в 30-х годах в поселок Литвино Ленского района Архангельской области. Их сын Александр Кинслер скрывал свою родословную, и когда женился в 1962 году, взял фамилию жены.

– Мы были обязаны каждую неделю отмечаться у коменданта Павла Лужкова, – вспоминает Александр Попов. – Наши бараки были с двух сторон окружены широкими ручьями. Чтобы перейти через ручей в сельпо за продуктами, надо было просить разрешения у коменданта. Я был ребенком, и тоже ходил просить для себя разрешение сходить за хлебом. Комендант разрешение мог не дать, если у него было плохое настроение, которое часто портилось из-за жены. Комендант Лужков был небольшого роста, ходил в галифе и с пистолетом на боку. А жена его – высокая женщина. Комендант, чтобы удовлетворить ее прихотям, посылал мужчин из числа репрессированных немцев, чтобы они принесли ее на руках из бани к дому. И несли – распаренную, довольную. Ослушаться не могли.



Спецпоселенцы в Литвино размешались в бараках со стенами из жердей. Щели затыкали тряпками, мхом, дощечками. Семья Кинслеров из девяти человек жила на четырех квадратных метрах. Из двух железных бочек сделали печки, где сушили одежду после работы на лесоповале.

Наркомзему РСФСР, ответственному за спецколонизацию, предписывалось использовать труд спецпоселенцев в первую очередь на лесозаготовках и промыслах, и только совсем непригодных к тяжкому труду отправлять в сельское хозяйство. Каждый из поселенцев в Литвино должен был выполнить норму – спилить, отчистить от веток семь кубометров леса в день (в КАМАЗ входит примерно четыре кубометра). Такая нагрузка была не по силам, и поселенцы план не выполняли – заработная плата у них не превышала 200 рублей. Хлеб стоил на рынке примерно 100 рублей.

Из зарплаты каждого человека высчитывалось 10 процентов на содержание коменданта.

– Комендант был царь и бог. Отец моего близкого друга из Холомогорского района был комендантом, – рассказывает историк Михаил Супрун. – Официальная часть работы коменданта – выгонять на работы, следить за выполнением норм выработки и порядком. Неофициально – все зависело от личности коменданта. Комендант мог застрелить человека, и ему никакого наказания за это не было. Если комендант был холостой, то он позволял себе всякие мерзости в отношении женщин.
В поселке комендант следил за поведением поселенцев, выявлял уголовно-преступные элементы, ловил беглецов, которые пытались сбежать из поселка. В непроходимой тайге удавалось это немногим. Многие были с детьми, с которыми далеко не уйдешь. Беглецов находили с овчарками и возвращали обратно, после наказывали, сажали в карцер. При повторной попытке бегства – отправляли в лагеря.



– Мать и отец были членами семей раскулаченных. Моих бабушку Антонину Андреевну и деда Михаила Васильевича Коновалых новая советская власть посчитала зажиточными людьми. В Астрахани у деда был пароход, служанка. За это их сослали вместе с 11-летней дочерью Надеждой, моей будущей мамой, – рассказал Анатолий Нечепуренко. – Это был очень тяжелый путь, их гнали по железной дороге и по морю с 1932 по 1934 годы. Баржу с репрессированными – около тысячи человек – долго возили по всему Белому морю. Баржа приставала то к одному берегу, то к другому, охранники хотели ее затопить в море, как это делали с другим баржами, потому что не знали, что делать с раскулаченными людьми. Моя мать всегда говорила, что это бог их спас.

Потом баржу решили отправить в город Котлас по реке Северная Двина. Но не успели до морозов – река стала замерзать. Баржа встала. Конвойные приказали выгружаться. По льду пошли на берег. Вокруг ничего не было. Глухая тайга.

– Людям оставили десять палаток, но разместить там тысячу человек было невозможно, – вспоминает Нечепуренко. – Стали рыть землянки – вода проступала в ямах. Оказалось, что рядом болото. Стали рыть обводные канавы, осушали землю. Но это мало помогало. Летом в землянках со стен капала вода. Дети часто болели и умирали. Хорошо, что не было случаев людоедства, как в соседнем поселении Яреньга в Ленском районе.

Приказали строить бараки. Для начальства теплые дома строили из круглого леса. Ходить по улицам вечером было нельзя. Паспорта у поселенцев отобрал комендант. Он выполнял приказы не только начальников НКВД, но и указания директора предприятия, к которому прикреплялись поселенцы. Обычно это были начальники лесозаготовительных пунктов.

– Мама рассказывала, что у них было два коменданта. С хорошим комендантом люди вздохнули свободно, могли ходить за ягодами, грибами в лес и возвращались обратно. А плохой комендант людей порол кнутом, заставлял работать. Хотя и без этой нагайки все трудились изо всех сил, – говорит Анатолий Нечепуренко. – На мою мать он однажды наставил пистолет. Орал. А она была в таком шоке, что даже спустя годы не помнила, за что на нее орал комендант. Надо было выполнять норму, иначе пайка хлеба уменьшалась, или ее не выдавали совсем. В 1939 году у матери родился я. Справку о рождении выдал комендант, где наша фамилия была написана неправильно. У нас у всех ошибки в фамилии. Коменданту не было дела, что мы все дети своего отца. Еще трое родившихся детей умерли от голода.

https://www.severreal.org/a/30451474.html?fbclid=IwAR0aTXfEZolsQk-pohmhwp9-5obei7obFvRQuslSZNBrMnsd_bC7tcY2FIg
Tags: 1930-е, деревня, репрессии
Subscribe
Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments