Валентин Шеховцов (valentincehov) wrote in foto_history,
Валентин Шеховцов
valentincehov
foto_history

О смысле жизни, зле, перестройке человека и чего не хватает искусству

1909-03-25,_La_Actualidad,_Pablo_Casals_y_Guillermina_Suggia
Пабло Казальс (1876-1973). Около 1909

C молодых лет я уверовал в способность человека совершенствоваться. Что за диво человек, какие чудеса ему посильны не только в окружающем мире, но и в самом себе! Каких высот достигла, создав его, природа! Да, беспредельно в человеке умение творить добро, но точно так же нет предела его умению творить и зло. В каждом из нас заложены зерна того и другого. Так, во мне - я давным-давно распознал их - бок о бок с очень добрыми задатками таятся задатки большого зла, самых черных злодеяний.

Моя матушка говорила: - Во всяком человеке - и доброе, и злое. Он должен сделать выбор для себя. Которое из двух он выберет, вот что важно. Нужно прислушиваться к тому доброму, что есть в тебе, и ему следовать. Юношей я впервые испытал тяжелый душевный надлом. Не берусь сказать с уверенностью, что именно его вызвало. Близились к концу мои занятия в школе, а мое будущее так по-настоящему и не определилось. Меня мучило, что родители до сих пор не пришли к согласию, какой путь мне избрать. Они по-прежнему расходились во мнениях.

Матушка твердо стояла на том, что мне следует посвятить себя музыке; отец продолжал читать это безрассудством. Мне было больно сознавать, что я стал причиной их разлада. Я мечтал положить ему конец. А в голове у меня тем временем роились новые понятия, новые представления и идеи; ум жадно допытывался, постигал, старался осмыслить то, что происходит мире. Мой кругозор значительно расширился, я читал все, что только попадалось в руки, и все серьезней задумывался над смыслом жизни.
Прежде я находил в ней так много красоты. Теперь же увидел такие бездны уродства! Такие бездны порока! Столько людских терзаний и мытарств! Я спрашивал себя, неужели затем создан человек, чтобы влачить дни свои в подобном убожестве и посрамлении.  Повсюду вокруг себя я замечал свидетельства страданий, нищеты, невзгод, бесчеловечности одних по отношению к другим. Я видел, как люди живут впроголодь, как им нечем бывает накормить детей, видел нищих на - улице, воочию наблюдал вековечное неравенство богатых бедных.

Я стал очевидцем того, какие притеснения терпят в жизни простые люди, как жестокосерд к ним закон, как круты меры наказания. Несправедливости, насилие вызывали у меня физическую тошноту. Я гадливо передергивался, завидев офицера при шпаге. День и ночь я предавался угрюмым раздумьям том, как все устроено на земле. Больной от тревоги, полный дурных предчувствий, я бродил по улицам Барселоны. Беспросветная тьма поглотила меня, я был не в ладу с целым миром. Я страшился наступления дня и по ночам искал забвения в сне.

 Не укладывалось в сознании, отчего столько зла на земле, отчего людям надобно так поступать друг с другом и чем вообще оправданна жизнь при подобном положении вещей, да и мое собственное существование тоже. Своекорыстие бесчинствует в мире, a милосердие - где его сыскать? Я не мог более безраздельно отдаваться музыке. Я понимал, как понимаю и ныне, что музыка, что любой вид искусства не могут нести в себе ответа. Музыка должна служить определенной цели, быть частью чего-то высшего, чем она сама, частью общечеловеческого и человечного - кстати, суть моих разногласий с современной музыкой состоит как раз в том, что ей недостает человечности.

Музыкант, помимо всего прочего, еще и человек, и важней, чем его музыка, его отношение к жизни. И отделять одно от другого невозможно. Мои терзания достигли таких пределов, что оставался, казалось, единственный способ покончить с ними - это покончить с собой. Мысль о самоубийстве преследовала меня неотвязно. Открыться матушке, думаю наложить на себя руки? Мог ли я обречь ее подобной тревоге?
Ей, впрочем, довольно было взглянуть на меня, чтобы почуять, что со мной творится неладное, - она всегда умела читать в моей душе.

- Что с тобой? - говорила она. - Пабло, милый мой, что происходит, что тебя так томит?

- Ничего, мамочка, - говорил я.

Она умолкала, она не допытывалась; но я видел в ее глазах беспокойство и боль. Что-то мне не давало покончить с собой - то ли некая от рождения заложенная воля к жизни, то ли подспудная elan vita*.
 *Сила жизни (франц.).

Во мне совершалась борьба. Я искал иных путей к избавлению или хотя бы недолгому облегчению. Может быть, думалось мне, я сумею обрести утешение в религии. Я заговорил о религии с матушкой. Она сама не была набожна в  общепринятом смысле слова, никогда не ходила к мессе. Рассуждать о предметах, относящихся к религии, было не в ее обычае, однако не помню также, чтобы она хоть когда-нибудь осудила веру или вероисповедание другого. Ей было свойственно уважать чужие убеждения и взгляды. И на меня в этом смысле она тоже не пыталась оказывать давление.

Она сказала так: - Тут смотри сам, мой сын. Все, милый Пабло, заключено в тебе самом. Ты должен найти себя. Я же стал искать общения с Богом. После школы я шел в церковь неподалеку, садился туда, где потемней, тщась забыться в молитве, отчаянно силясь отвести в ней душу, получить ответ на мои неотвязные вопросы, ища успокоения и хоть короткой передышки от мук. Я выходил из церкви, делал несколько шагов - и опрометью кидался назад. Все было напрасно. Так и не найдя ответа в мечтах человека о небе, я обратился к его мечтам об искоренении зла на земле.

Мне доводилось уже читать кое-что из Карла Маркса, из Энгельса, к тому же среди моих друзей были социалисты. Я надеялся, что, быть может, найду для себя ответ в учении о социализме. Этого не случилось - я и здесь обнаружил догматические положения, которыми не мог удовлетвориться, а также утопическую мечту, которая казалась мне несбыточной. Она полна была призрачных упований на перестройку общества и человека. Но как же перестроишь человека, спрашивал я себя, когда он начинен цинизмом и себялюбием, когда враждебность, насилие у него в крови?

Трудно сказать, что дало мне силы выкарабкаться из бездны. Возможно, борьба, происходившая во мне, любовь к жизни, надежда, которая брезжила в моей душе и не желала угаснуть. А потом примерно тогда же моя матушка - она в этот мой черный час всячески поддерживала меня - поняла, что мне пора уезжать из Барселоны. Я ей не открывал, как глубоко мое отчаяние, она все чувствовала сама. И как раз в это время предложила мне ехать в Мадрид. - Настал срок принять совет Альбениса и воспользоваться его рекомендательным письмом к графу де Морфи, - сказала она.

Последовали долгие взволнованные споры с отцом. Его обуревали опасения. А тут еще предстояло решить, везти ли матушке с собой моих братиков Луиса и Энрике - тот и другой родились, пока я жил в Барселоне. Все же в конце концов сошлись на том, что мы с матушкой забираем их обоих и едем. Что сталось бы со мной, если б тогда, в 1894 году, я не уехал в Мадрид, не знаю.

Радости и печали. Размышления Пабло Казальса, поведанные им Альберту Кану
Tags: 1990-е, мемуары
Subscribe
Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments